Мария Кухаренко рассказывает, почему Наталья в «Трёх сёстрах» вызывает у неё сочувствие, почему служение в театре для неё важнее амплуа и «положительных» ролей, и для чего артисту разговор с чем-то большим, чем он сам.
— Мария, вы родились в Барнауле, выросли в Барнауле и теперь вы барнаульская актриса. Как вы думаете, это накладывает на вас какую-то дополнительную ответственность, когда вы выходите на сцену?
— Я думаю, ответственность у меня не перед городом, а перед театром. Если будет другой город, другая труппа, другой материал — всё равно останется театр, разговор с чем-то большим, чем человек. И для меня очень важно держать уровень этого разговора. Главное, чтобы в артисте была эта вертикаль, тогда ему уже есть о чём поговорить со зрителями — всё равно, с земляками или с приезжими.
— Давайте поговорим о вашей последней яркой роли — о Наталье в «Трёх сёстрах». Что вы чувствовали к своей неприятной, ужасной героине?
— Мне было её жалко. Конечно, когда читаешь пьесу, видишь холодную, чёрствую женщину. На первом плане она вызывает только неприязнь, даже отвращение. Но во время работы над ролью для меня раскрылись несколько других планов личности Натальи, и они позволяют её и защитить, и в чём-то оправдать. И я говорю не о её любви к Протопопову. Если бы она его так уж любила, она бы сказала: «Прости, Андрюша, извините, сёстры, мы расходимся». Но этого не происходит, потому что мы здесь имеем дело не с любовью, а с потоком энергии Наташи, который сносит весь дом Прозоровых. Можно говорить: «Это ужасно, это плохо». Но я стараюсь понять, почему мой персонаж так поступает. И мне очень интересно во время спектакля почувствовать в себе эту стихию.
— Расскажите о вашей работе над Корделией в «Короле Лире».
— «Король Лир» — первый спектакль, в который меня ввели, когда я пришла в театр. Я хорошо понимаю Корделию, я её чувствую. Она не может поступать не по совести, и это основной манок, через который я работала. Её двуличные сёстры признаются отцу в неимоверной любви, говорят, что любят его больше своих жизней и своих мужей. Корделия не может врать, она говорит: «Папа, я не смогу любить тебя больше, чем своего мужа и свою жизнь. Но ты мой отец, и у меня есть дочерний долг». И в этом чувстве правды, которое она несёт, мы, наверное, похожи. У неё сильная справедливая душа, и она может сказать «нет» всем, может пойти против отца, который управляет целым государством, сказать ему: «Ты не прав. Ты просто шут, который сейчас выставляет себя на посмешище огромному числу людей». И при этом, когда он предал её, когда, по сути, продал свою дочь французскому королю, она приняла его обратно. Сколько нужно для этого силы и доброты, способности к прощению!
— В этом спектакле главную роль играет народный артист России Георгий Обухов. Расскажите о работе с ним. Что вам дало это партнёрство?
— Георгий Тихонович — человек невероятной глубины. Я безумно люблю с ним разговаривать и всё, о чём мы говорим, стараюсь впитывать, как губка. Я тогда только пришла в театр. Мне было страшно выходить на одну сцену с народным артистом России, вступать в партнёрство с глыбой, которая не выключается из процесса никогда. И можно сказать, что он взял меня за руку и привёл в эту роль. Все наши сцены мы неоднократно разбирали, проходили, он помог мне досконально разобрать мотивы и понять глубину моего персонажа. И сейчас я выражаю свою благодарность Георгию Тихоновичу за возможность находиться с ним в этом диалоге.
— Расскажите, пожалуйста, о вашей работе в «Идиоте», когда вы были ассистентом режиссера. Это необычный опыт. Почему вы согласились на эту работу?
— Я согласилась сразу. Я понимала, что любая работа не будет мне в минус, особенно работа над масштабным спектаклем. Это было очень сложно. Но когда молодому артисту сразу дают большую задачу, это трамплин, с которого нужно решиться прыгнуть. Попробовать стоило. Мы все вместе с режиссером сочиняли спектакль, выстраивали, пробовали —это очень важный и ценный для меня опыт. И я благодарна Артёму Владимировичу Терехину, который предложил мне эту идею.
— У вас уже появился какой-нибудь ритуал перед выходом на сцену?
— У меня для каждого спектакля свой ритуал. На «Трёх сёстрах» я перед каждым спектаклем подхожу к Насте Южаковой, держу её за косичку и ухожу заряжаться, готовиться. На «Короле Лире» подхожу к Георгию Тихоновичу, мы настраиваемся, обнимаемся. Но это нельзя назвать ритуалом. А вот то, что я делаю каждый раз: захожу за задник, спокойно сажусь, никого не трогаю, стараюсь ни с кем не разговаривать, настраиваюсь на сцену: какая она сегодня, что она чувствует, чем поможет. Театр — это живой организм, и энергия сцены каждый раз разная. Вчера пришли «Три сестры», а сегодня мы играем «Барышню-крестьянку». Вчера был «Король Лир», а сегодня — «Квадратура круга». Это абсолютно разные спектакли по своей энергии, и для меня очень важно услышать сцену.
— Мне кажется, в театре у вас всё складывается легко, вы работаете, как песенку поёте. Это правда так?
— Нет. Бывают очень тяжёлые периоды, чаще всего во время входа в спектакль. Иногда всё идёт легко, а иногда ты не можешь почувствовать объём материала, поймать энергию персонажа. У меня был сложный период в работе над «Тремя сёстрами». Режиссёр сказал, что если я пойму фразу: «Я боюсь», — то у меня всё получится. И я неделю не могла её понять. Чего боялась Наташа? Что не придёт Протопопов? Но мне-то всё равно — не приедет и не приедет. И каждый раз нужно было подкладывать под эту фразу что-то своё, то, что сегодня для меня сработает так же остро, как для Наташи — неприезд Протопопова. От этой остроты зависела целая сцена, которая не давалась мне неделю.
— Вы, как актриса, проживаете бонусом много разных жизней, путешествуете по разным планам личности героя. Что происходит, когда вы возвращаетесь в свою жизнь?
— Театр — это и есть моя жизнь. Всё в моей жизни сложилось из-за театра, чего ни коснись. Друзья, коллеги, интересы, знакомства, музыка, литература, живопись — всё пришло ко мне через театр. Всё поменялось в лучшую сторону. Я бы хотела, чтобы театром занимались все, если бы это было возможно. Но это должна быть любовь, и у меня эта любовь есть.
— Похожую вещь я слышала однажды от монахини Знаменского монастыря. Она сказала: «Я бы хотела, чтобы все люди ушли в монастырь». У вас правда такое отношение к театру, как к святыне?
— Да. Это путь служения. И я его не выбирала. Не было такого, что я сказала себе: «Всё, я решила, служу театру». Это чувство само появилось ещё тогда, в девятом классе, и постепенно стало вырастать. Конечно, если бы театра не существовало, я занималась бы чем-нибудь другим. Но зачем мне заниматься чем-то другим, если он есть и я получаю от него невероятное удовольствие? Я могу жить без театра, просто не хочу.
