«Глобально я — счастливый человек». Откровенный разговор с Артёмом Казаковым о взрослении в профессии

16 мая день рождения празднует Артём Казаков. В этом интервью мы пройдём с ним по его профессиональному пути — от рубцовской театральной студии до главных ролей на сцене нашего театра.

— Артём, давайте начнём с самого начала: какой путь вы проделали, чтобы стать артистом?

— Я вырос в Рубцовске, занимался в театральной студии, которая называлась «Маленький юношеский театр». Мой преподаватель Юрий Владимирович Чистяков настаивал, чтобы после школы я получал актёрское образование в Москве, а мне было как-то страшно, что ли, — в мою парадигму мира Москва тогда не входила. И я поступил в наш Институт культуры на курс Анны Ивановны Вахрамеевой — в нашем театре много её выпускников. Личным примером и через творчество Анна Ивановна побуждала нас заниматься самовоспитанием, которое строилось на фундаменте из трёх слов: «простота, чистота, доброта» — это что-то близкое к мировоззрению кота Леопольда. Когда ты совсем юный, это сильно помогает и настраивает на правильную творческую ноту.

— Вы пришли в театр ещё в студенчестве?

— Да, на третьем курсе мы с одногруппниками попали в спектакль «И разыгрались же кони в поле» Максима Астафьева. Потом у ребят сразу же пошли вводы, Золотарь взял их в спектакль «Жар и холод». А я, конечно, радовался за друзей, но и самому хотелось как-то проявиться. Поэтому роль в «Интуиции» оказалась для меня очень значимой. Помню первые читки с Хабенским: он подходит как будто прямиком из телевизора: «Давай здесь интонацию немножечко по-другому сделаем», а я ничего ответить не могу — каждая клетка в теле от волнения окаменела.

Потом, не помню в каком порядке, меня ввели в «Зойкину квартиру» Алексея Логачёва на роль китайца, и я сыграл Нелькина в спектакле «Дело Кречинского». Наша работа с режиссёром Димой Огородниковым была классным примером режиссёрско-актёрской команды. Весь репетиционный процесс пронёсся в полнейшем веселье и вдохновении. И я не знаю, правильно ли раскрывать нашу актёрскую кухню, но в этом спектакле я честно прожил с персонажем весь его путь — от начала до точки. У меня не было страха, что я что-то понял о роли, а это неправда.

— Расскажите о роли Шута в «Короле Лире». Что она вам дала?

— Мне как раз хотелось чего-то драйвового, и меня позвали на эту роль. Мы с режиссёром обсуждали, что Шут должен быть диким персонажем, рок-звездой, по-хорошему отбитым, говоря современным языком. Но я всё равно очень удивился, когда художник по костюмам дал мне вешалку с какой-то меховой жилеткой и портупеей, когда мне придумали синие волосы, серьги и браслеты. Очень классное ощущение, когда, будучи в жизни мало-мальски приличным человеком, выпускаешь на волю каких-то своих демонов. И, конечно, очень много даёт работа с Георгием Тихоновичем Обуховым. Он постоянно вызывает меня на диалог — и во время спектакля, и вне сценического пространства. И это здорово, потому что брать для себя что-то от такого человека — это большое благо.

— Какая роль стала для вас самой неожиданной и переломной?

— После всех этих ролей я немножечко внутренне подуспокоился. У меня был набор разноплановых образов, с которыми интересно работать: в одних ролях я ещё рос, другие просто играл. И тут Артём Владимирович Терёхин предложил мне роль Рогожина в «Идиоте»: «Давай попробуем, от тебя требуется только полная свобода, энергетика и включённость в материал». Для меня это был абсолютный эксперимент, роль выбила у меня землю из-под ног. Я даже сейчас перед спектаклем иногда смотрю на пространство сцены и не верю, что всё это правда.

— Многие зрители были поражены этой вашей ролью: кажется, что Рогожин должен быть более зрелым, пожившим человеком.

— Рогожину 27 лет, как и мне. Но да, его 27 лет — не то, что мои. У Рогожина греховные мытарства и болезненное состояние, доведённое до безумия: болезненная любовь, болезненная ревность, болезненное неприятие себя. Мы много разговаривали об этом с коллегами и режиссёром.

— А как сложился ваш творческий контакт с Лизой Арзамасовой, которая играла князя Мышкина?

— Мы начинали работать дистанционно: читали куски сцен, что-то накидывали, что-то пробовали. Потом Лиза приехала и встроилась в общую канву. Но «встроилась» — не совсем правильное слово, скорее, влетела и чуть не смяла нас всех. Конечно, поначалу был этот момент притирки, когда человек немного недопонимает тебя, а ты его. Но сейчас мы отыграли сезон, и уже чувствуется партнёрство: ты что-то отдаёшь, партнёр это принимает, перерабатывает и возвращает с новой силой — и так по кругу. Кстати, я про этот энергообмен с партнёром и зрителем раньше вообще ничего не понимал. Думал: артист просто выходит на сцену, произносит текст, делает то, о чём его просит режиссёр, — и всё. Роль Рогожина многое прояснила мне про мою профессию. По эмоциям с ней сопоставима только роль Тузенбаха в «Трёх сёстрах».

— А что для вас было самым интересным в роли Тузенбаха?

— Синтез образа-маски и меня как артиста. Я начал ходить в театральную студию в седьмом классе, и уже тогда театр подкупил меня тем, что ты на сцене — это не ты. Тебе бонусом даётся ещё одна жизнь, в которой ты ни за что не отвечаешь: можешь дурачиться, отрываться, хулиганить. Мне всегда было крайне некомфортно, когда меня просили провести какое-то мероприятие, выходить на сцену, оставаясь собой. И роль Тузенбаха, в которой способ существования — синтез маски и меня, — это очень интересный и сложный опыт.

— Артём, для вас как актёра важны человеческие качества режиссёра? Или имеет значение только профессионализм?

— Я не скажу, что откажусь работать с режиссёром, если он мне несимпатичен как человек. Думаю, себя надо прокачивать и в этом — находить подход к каждому, извлекать пользу. И я сейчас не про ситуацию «приехал режиссёр, поставил спектакль, у меня есть роль». Польза в том, чтобы что-то понять, открыть, удивиться друг от друга.

— Роли меняют актёра? Или ты проживаешь чужую жизнь и возвращаешься в себя?

— Этого я не знаю, но некие навыки ты, безусловно, приобретаешь. Вот была у нас сказка «Морозко», и я научился ездить на роликах. В «Зойкиной квартире» овладел искусством крутить нож-бабочку. Изменила меня роль? Во всяком случае, теперь я человек, который умеет крутить нож-бабочку.

— И мне кажется, вы очень счастливый человек.

— Несмотря на некоторые моменты, глобально — это так.