Артист рассказал, как учительница литературы влюбила его в театр, почему он не боится сложных ролей, почему почему чувствовать себя инструментом режиссёра — нормально и что такое настоящий диалог со зрителем.
— Вы начинали свой актёрский путь в Народном театре в селе Ракиты, когда учились в девятом классе. Почему вы увлеклись тетаром?
— Я очень уважал своего учителя литературы Марию Егоровну. Она влюбила меня в литературу, искусство, во всё светлое и надбытовое. Я узнал, что у нас в селе есть Народный театр, пришёл туда и получил роль охранника короля в «Бременских музыкантах». Два года, пока учился в лицее, я занимался в театре, а потом сказал родителям, что хочу быть артистом. Папа посмеялся, сказал, что это пройдёт. Мама поддержала — потому что мама, наверное, всегда поддержит ребёнка, что бы он ни выбрал.
Потом мы с моим другом Кириллом Груздевым, он сейчас работает в Театре кукол «Сказка», поехали на фестиваль-конкурс чтецов при нашем Институте культуры. Туда приехали участники со всей России, более тысячи человек. Мы читали диалог Понтия Пилата и Иешуа Га-Ноцри и стали лауреатами. Я вышел, позвонил папе: «Пап, я взял лауреата на конкурсе в тысячу человек». Он сказал: «Ну, сынок, я в тебя верю». И я так загорелся, что больше никуда не подавал копий документов, пошёл в Институт культуры именно на АДТ — артиста драматического театра. Вступительные экзамены были здесь, на главной сцене театра, курс набирал Олег Ремович Пермяков.
— Вы пришли в театр сразу после окончания института?
— Я окончил АГИК, и с этого начинается история моего нетеатрального периода. Я был приглашён сюда, в театр, но моему брату в Петербурге была нужна помощь. Я решил ничего никому не объяснять, просто поехал к нему и не был в профессии три года.
Когда я снова пришёл сюда, наш директор Любовь Михайловна Березина сказала: «Ты же за три года уже всё забыл». Я ответил, что буду стараться и готов много работать. Огромное ей спасибо, что она дала мне этот шанс. Я вернулся в Барнаул из-за этого театра — честно говоря, сам город меня не особенно привлекает, так сложилось. Но театр — другое дело. Мы здесь учились с первого по четвёртый курс, эти стены для меня родные. Я по-настоящему рад, что здесь служу.
— С какой роли началось ваше возвращение в профессию?
— Это был сотый театральный сезон, пять лет назад. Первым моим спектаклем была «Непрощённая» — я выходил в маленьких ролях сельского жителя, фашиста, потом советского солдата. Я старался взять что-то из каждой роли, нахватать побольше, потому что мне нужно было восстановиться, вернуться в колею. А через какое-то время была роль Платонова в «Авиаторе» — и вот это уже, я считаю, работа посерьёзнее.
— Вы играете главного героя в его юности. Вы понимаете Платонова? Можете его оправдать?
— Всегда хочется оправдать своего героя, потому что — а как его понять, если не попытаться оправдать? Наверное, он в этот период своей жизни еще считает себя безусловной жертвой. И он, конечно, Избранный. На тренингах я чувствовал, что плаваю, видел: ребята понимают, что делают, а я как будто не здесь. Я был очень удивлён, когда режиссёр объявил распределение, спасибо ему за доверие.
— Потом вы сыграли Федотика в «Трёх сёстрах», у вас была большая роль Лариосика в «Белой гвардии», были другие роли. Какая из них для вас наиболее значима?
— Своей самой значимой ролью я бы назвал «Последнюю ленту Крэппа» Беккета. Мы делали этот спектакль на четвёртом курсе, и я играл шестидесятилетнего Крэппа. Я тогда понял для себя: сделаю что угодно, лишь бы никогда не оказаться на месте старика, бездарно потратившего свою жизнь.
Почему я ещё вспомнил эту роль: в первый год, когда я пришёл в театр, Ваня Молодов ставил «Катушку». И в ней я был голосом Крэппа с магнитофонной ленты — но только молодого, тридцатилетнего. Но вообще, каждая роль, которую я играю, оставляет во мне след. Каждый раз как будто проживаешь ещё одну жизнь и делаешь какие-то выводы.
— Была ли роль, которая вызывала у вас настолько сильный дискомфорт, что играть её совсем не хотелось?
— Нет, не было. И даже наоборот: чем мне некомфортнее, тем интереснее. Чем больше персонаж не похож на меня, чем дальше он от меня — тем правильней, я считаю. Есть, конечно, театр типажей, и это здорово, но интереснее, когда ты развиваешься, когда выворачиваешь себя наизнанку.
— Что происходит между вами и зрителями во время спектакля? Как строится этот контакт?
— Есть мастера, которые могут держать наш зал на семьсот человек одной силой внимания — и зритель сидит затаив дыхание. Это высший пилотаж, но другой тип контакта. Для меня контакт со зрителем ощущается как сотворчество: когда выходишь на сцену и чувствуешь, как люди в зале сопереживают, замирают или смеются. Это даёт мощнейший импульс. Ты перерабатываешь его и возвращаешь обратно в зал — но уже в большем объёме. Именно из этого взаимного движения рождается настоящий спектакль.
— А как у вас строится взаимодействие с режиссёром? Каково это — чувствовать себя его инструментом?
— Я профессионал, и для меня в этом нет ничего унизительного. Этому, кстати, нас научил наш мастер Олег Ремович. Он говорил: «Вы не представляете, что такое профессиональный театр — он будет бить вас по морде, и не раз. Вы можете быть не согласны с режиссёром, вы встретите даже режиссёров-идиотов, но вы обязаны сделать свое дело. И прежде чем предлагать режиссёру своё видение, сначала выполните его задачу. Сделайте, как он просит, а потом уже предложите свой вариант — может, он скажет: "Да, давай так"».
Вообще, когда речь идёт о профессии, я умею подстраиваться. Бывают, конечно, разные моменты, но мы все взрослые люди, делаем общее дело и находим компромиссы.
— Вы рады, что всё-таки пошли в жизни по этому актёрскому пути?
— Про профессию актёра говорят банальные вещи — что она лечит душу и всё такое. Но это действительно так. Что бы с тобой ни происходило в жизни, ты просто приходишь в театр — и он тебя спасает. И ещё: ты развиваешься, взрослеешь, обретаешь какой-то безграничный опыт. И бонусом проживаешь другие жизни. Если понимать масштабы этого дела, видишь — оно просто необъятное. Это космос какой-то.
