Артист рассказывает, что на самом деле стоит за темой одиночества в «Авиаторе», почему он старается оправдывать даже самых неприятных своих героев, чем доверие режиссёру отличается от дружбы с ним — и почему два года назад, купив дом и не обустроив гараж под столярную мастерскую, он всерьёз обдумывал уход из театра.
— Александр, в студенчестве у вас было два мастера — Владимир Александрович Андрейчук и Сергей Фёдорович Куц. Что из того, чему они вас учили, оказалось важнее всего?
— С Сергеем Фёдоровичем было актёрское мастерство, а с Владимиром Санычем — режиссура, и я тогда всерьёз планировал стать режиссёром, много чего у него в разговорах нахватал. Но по-настоящему я понял, чему он меня учил, только на его похоронах, когда слушал слова прощания. Мы вспоминали, что он в основном учил тому, как быть человеком в нашей профессии. По-человечески относиться к себе — уметь простить своего внутреннего ребёнка, дать ему конфетку — и по-человечески относиться к другим. Вот это, наверное, и есть моё кредо: научиться быть человеком и оставаться им.
— А как вышло, что вы всё-таки стали актёром, а не режиссёром?
— Если идти в режиссуру серьёзно, нужно уезжать учиться в Москву или Питер, либо пробиваться в любительских театрах. У меня был опыт любительского театра, что-то даже получалось, награды какие-то брали. Но, видимо, не хватило то ли смелости, то ли таланта — не знаю, как правильно сказать.
— Вы несколько лет служили в Томском драматическом театре. Как это случилось?
— Александр Анатольевич Огарёв уехал туда режиссёром и позвал нас — мы поехали сломя голову. Город я полюбил безумно, наверное, это лучший город на земле из всех, где я бывал. С труппой всё было хорошо, ребята дружили. А с Огарёвым сперва не было понимания — именно у меня, я говорю за себя. И только перед самым его увольнением я вдруг понял: «Ох, куда я попал, к какому классному мастеру!» К сожалению, его уволили, и мы уехали.
— Давайте поговорим о ролях. Мне кажется, «Авиатор» — ваша золотая роль?
— Да, наверное. Это была работа в момент моего кризиса — в те самые волшебные тридцать-тридцать пять, которые случаются, кажется, у всех мужчин. Мы много говорили об этом с Артёмом Владимировичем Терехиным. Роман я перечитывал в разные периоды жизни и относился к нему по-разному: первый раз был без ума, второй раз — уже не так, показалось, что там слишком много всего сразу и непонятно, о чём в итоге речь. А вот фильм Кончаловского не понравился совсем — недоумение вызывает, что над сценарием работал сам Водолазкин и умудрился всё сломать и спутать, хотя мог бы просто перенести роман на экран, было бы намного удачнее.
Артём Владимирович предложил мне эту роль ровно в тот момент, когда меня очень сильно держала тема глобального одиночества. У меня был образ: ты плывёшь в невесомости, держась за руки с кем-то, отпускаешь руки — и человек удаляется, превращаясь в точку, и вокруг тебя, кажется, уже совсем ничего нет, и тебя самого тоже нет. Один мудрый человек сказал мне тогда, что мы рождаемся в одиночестве и умираем в одиночестве — и как ни окружай себя людьми, работой, идеями, по сути ты всегда один. Не помню уже, я ли зацепил Артёма Владимировича этой мыслью или он меня — но мы сошлись на теме звенящей пустоты.
Я сам для себя проблемный артист: мне редко даётся лёгкость сразу, нужно сыграть спектакль десять раз, чтобы она появилась. Первые спектакли были такими же одинокими и тяжёлыми, как эта тема во мне тогда. Сейчас внутреннее ощущение одиночества другое — не «ой, как депрессивно», а «ну да, такая жизнь, и всё хорошо». Спектакль стал играться легче, но тему, мне кажется, я не потерял. По сути «Авиатор» был для меня хорошим сеансом драматерапии — я смирился с этим одиночеством, и депрессия переросла в какую-то светлую благость.
— В вашем репертуаре довольно много неоднозначных персонажей — трикстеры, злодеи, герои-любовники с подвохом. Почему вас туда тянет?
— Мне сложно найти в самом себе лёгкость, и с ролью-трикстером в «Саше, привет» всё было наоборот: она по сути своей лёгкая, эхо какое-то. И эту лёгкость я не сразу поймал — может, до сих пор не поймал полностью. Но там был чёткий пинок от режиссёра: «Вот, иди делай», и это направление я понимал, только не всегда справлялся. Когда режиссёр даёт тебе волю — прямо выпускай чертей, выпускай демонов, — это дорогого стоит. Поэтому эта роль мне и нравится больше всего. Ну и костюм там был отличный, и компания хорошая.
— Вы всегда оправдываете своих героев?
— Мне кажется, каждый человек имеет право быть человеком — право на ошибку, на свободу мыслей, на мечту о своём хрустальном замке. Этому меня, по сути, научил Огарёв: даже играя, грубо говоря, негодяя, ты играешь человека, который мечтает о своём хрустальном замке. Он может даже не понимать, что поступает плохо — может, с его стороны это выглядит хорошо. Кто такая эта Лариса Огудалова, кто такие все эти купцы — может, они не лучше и не хуже человека, который приехал, взял и уехал, потому что никто никому ничего не должен.
С Тальбергом в «Белой гвардии» то же самое: если человек родился трусливым, значит, он такой, и требовать от него героизма было бы безнравственно. Хотя если бы он остался — это было бы для него героизмом. Я его не оправдываю за этот поступок, но кто знает, окажись я в такой ситуации — может, тоже побежал бы. Знать своих демонов — большое дело. И научиться их усмирять — ещё большее.
— Вам самому важно понимать мотивы своих поступков в жизни?
— Долгое время я не осознавал это, а потом понял: я в профессии, чтобы изучить не столько себя, сколько человека вообще — природу чувств, природу отношений. И самый главный вопрос — а почему я сам такой? Почему я здесь так делаю? Мне это иногда правда помогает.
— Мне долго казалось, что артист — это череда масок, и я не понимала, где он настоящий.
— А мне кажется, наоборот: только артист может снять маску по-настоящему — или только по артисту видно, когда он её снял. У человека вне театра маска почти невидима, а за ней может быть ещё одна, и ещё, и он сам иногда не понимает, что она есть, и неизвестно, снимет ли он её вообще. А здесь всё очевидно: вот человек надел маску, вот снял — и вот он, а вот уже не он. Это умение, я думаю, есть у всех, кто работает в театре, — видеть, где человек не врёт. Хотя это тоже не вполне враньё, если я в маске на сцене.
— Мне рассказывали похожее — но с другим выводом. Актриса говорила мне, что у неё нет никакой жизни, кроме театра, но зато театр освободил её от боли, которая была с ней с подросткового возраста.
— А мне театр мою жизнь не заменил. Я ни в коем случае не отдам свою жизнь театру — мне нравится моя жизнь со всеми её проблемами. Единственное, чему театр меня точно научил, — стойкости. И, наверное, ещё пониманию людей: я стараюсь не осуждать свысока, не думать «какой ты нехороший человек», а спрашивать — почему ты так поступил? тебе тяжело? ты запутался? Не говорю, что уже научился этому, — я только на пути.
— У вас, наверное, есть свой договор с профессией — быть краской, которой рисует режиссёр. Мне приходилось видеть репетиции — не в нашем театре — когда с улицы слышно, как режиссёр орёт на актёров. Как вы это выносите?
— Нагрубить в ответ иной раз хотелось, это правда. Но это служение искусству, служение театру, и надо научиться доверять режиссёру — каким бы он ни был. Этому меня научил именно Огарёв: мы не дружим, мы работаем, а если работаем вместе, нужно доверять. Не дружить — доверять, это простая вещь, но не все её понимают. Даже если кажется, что режиссёр глупый, доверять всё равно нужно — тогда, возможно, спектакль случится. Хотя есть и обратная сторона: бывают режиссёры, которые элементарно не могут объяснить тебе задачу, и это совсем другая история.
Вот Золотарь, я знаю, тоже кричал на репетициях, и жёстко. Но при этом он всё объяснял — и я считаю его большим режиссёром именно за это сочетание жёсткости и желания быть понятым.
— У вас был опыт с другой стороны — вы руководили любительским театром. Как это случилось?
— Настя Кузнецова собиралась уезжать в Москву и попросила помочь ей со студией, где была большая труппа. Потом она уехала и сказала: «Оставайся здесь». Мне надоело ругать режиссёров — знаете, как это бывает: артист всегда думает, что режиссёр говнюк, не то сказал. И была мысль: ты такой умный, вот попробуй сам, побудь этим говнюком. Оказалось, быть режиссёром очень сложно, и не всем артистам угодишь — даже когда сам летаешь и вдохновлён, а бывает, что всё превращается в рутину, и тогда сложнее вдвойне. Прошу прощения у всех режиссёров, если я на кого-то когда-то обижался незаслуженно.
В студии занимались замечательные взрослые люди, и там не было ни капли обмана, лицемерия, ножей в спину — всё честно и по-доброму, кто бы зачем ни пришёл. Многим там просто не хватает общения, чувства команды, кому-то хочется научиться говорить раскованно, кому-то — просто выступить, вспомнить, как в школе понравилось быть ведущим. Но в итоге пришлось всё оставить: мы переехали в отдалённый ДК на ВРЗ, людям было неудобно добираться — три-четыре постановки подряд пришлось поменять, и я в итоге сказал: простите, ребята, мне нужно быть собранным для другого. С теплом вспоминаю то время, но возвращаться туда не хочу.
— Два года назад вы, кажется, всерьёз думали уйти из театра вообще?
— Да, думал, что уйду. Тогда сложились, скажем так, финансово-географические обстоятельства: я купил дом, а гараж под столярную мастерскую не обустроил. Моя голубая мечта — своя столярка, я даже официально немного учился этому делу. Работа с деревом тёплая, податливая, пахнет хорошо, и ты делаешь что-то своё: сделал стул — и вот он, целый стул, а не два выхода на сцену, после которых непонятно, что осталось. Я тогда поработал на стройке, потом развозил очки виртуальной реальности по детским садам и школам — тоже понравилось, общение с людьми, разъезды, я в дороге переслушал массу лекций, в том числе Мединского. Всю жизнь относился к нему предвзято, а послушал — и удивился, насколько он интересный рассказчик, непредвзятый и с фактами. Хотел бы, чтобы у меня в школе учитель истории был таким.
— Но в итоге вы опять в театре, и, мне кажется, вообще ничего не боитесь и готовы ко всему.
Боюсь, честно говоря. Но есть такая байка про Великую Отечетвенную войну: мол, вы, евреи, трусы — а еврей отвечает: да, мы боимся, но не бежим назад, мы трясёмся, но не убегаем. Вот я так же: очень боюсь, но стараюсь не возвращаться назад с той дороги, на которую сам встал. И мне кажется, Вселенная никогда не оставит в беде человека, который ей доверяет — как своему телу: если доверяешь телу, оно тебя никогда не обидит.
