Сегодня Анастасия Южаков празднует 32-летие. Накануне она рассказала о поиске себя в каждой роли, о том, почему отказалась от сценического флирта в «Белой гвардии» и за что благодарна стенам родного театра.
— Настя, многие зрители заметили, что в какой-то момент ты сильно похудела. Это модные инъекции или диеты?
— Нет. Я долго не могла сбросить вес. Прямо хотела — и диеты всякие пробовала, и спорт, — но ничего не помогало. А когда перестала бороться с весом, похудела. Мне кажется, я просто приняла себя и полюбила. Через профессию, через любовь мужа. Ну и дети помогают — как я говорю, ребёнок — это лучшая гантелечка.
— Что изменилось в твоей жизни с появлением детей? Ты почувствовала, что стала взрослой?
— Конечно, я чувствую за них большую ответственность. А взрослость — это и есть ответственность. Когда дело касается серьёзных вещей, я взрослая. Но всё равно где-то внутри — не совсем. Недавно оформляла документы на одну подработку, проходила медкомиссию. Меня спрашивают возраст. Я говорю: «24». И просто — не задумываясь сказала. А мне 32. Потом думаю: почему я там застряла, в этих 24?
— Если говорить о твоих ролях: на кого из героинь ты похожа? Может, на Тоню из «Время женщин»? На Елену из «Белой гвардии»?
— В каждой роли я ищу себя. Куда я денусь от своей психофизики? У меня есть мои руки, лицо, голос. Я не могу играть что-то эфемерное. Мне не близка навязчивая женственность и сценический флирт. Когда мы репетировали «Белую гвардию», я сразу знала, что буду играть такую... сеструху. Я искала братство, родство с партнёрами. Мы с ребятами сбратались — через это родилась правда.
— С какой ролью тебе было тяжело прощаться, когда спектакли снимали с репертуара?
— Мне как-то легко прощаться с ролями. Значит, время прошло. Когда я играла во «Время женщин» совсем юной, я видела одни пласты смысла. Вернувшись после декрета, увидела совсем другие. Роли взрослели вместе со мной, и я научилась отпускать роли. Это был этап, он был нужен, но это всё.
— Ты производишь впечатление очень счастливого человека. Любовь, дети, в профессии всё идёт замечательно. Что в твоём счастье главное? От чего ты могла бы отказаться?
— Для меня сцена — не наркотик. Если бы встал вопрос: театр или мои дети — я бы ушла не задумываясь. Но нельзя говорить, что важнее. И там, и там у меня любовь. Без любви я не могу работать. Неважно, на сцене или в жизни — мне нужно полюбить материал, режиссёра, партнёров. Как только появляется любовь — всё летит. Когда её нет — я выключаюсь.
— Ты бы хотела уехать из Барнаула?
— В Москву? Нет. У меня другой внутренний ритм. Я бы, наоборот, хотела домик в деревне и ездить на работу. В старости так и сделаю, если доживу. Востребованности большой в профессии у меня не будет, но это не страшно.
— Ты считаешь себя талантливой?
— Только когда мне об этом говорят. Тогда думаю: «О, ну да, наверное». Когда играешь, не думаешь же: «О, как я талантливо играю». Ты просто хочешь честно что-то сделать, получить удовольствие от работы.
— Когда ты ушла в декрет, режиссёр Марина Глуховская с грустью говорила мне, что видит в роли Антонины в спектакле «Время женщин» именно тебя, в том числе из-за внешности. Она сказала: «Тоня должна быть высокой красавицей».
— Нет, я не считаю себя красавицей. И, мне кажется, это не важно. Театр всё равно делает человека красивым. Говорят, сцена — увеличительное стекло, которое проявляет внутреннюю красоту. И не в софитах дело, не в гриме. Человек светится по-другому.
— Как ты думаешь, зачем люди ходят в театр?
— В наш театр люди ходят не отдыхать, а чтобы заставить душу сопереживать. В жизни редко можно сесть на два часа и рассмотреть какую-то ситуацию. А когда ты купил билеты и пришёл в театр — тебе приходится делать эту душевную работу.
— Что в твоей профессии тебе нравится больше всего?
— В детстве я занималась спортивной гимнастикой, потом в художку ходила. Мечтала быть адвокатом, спасателем, следователем. Всё пробовала, ничего до конца не доводила. А в театре осталась. Оказалось, в моей профессии есть все остальные, ты и психолог, и сыщик, и адвокат своего героя. Моя любимая часть работы — когда мы разбираем пьесу с режиссёром. Репетиции «Трёх сестёр» мне были интереснее, чем сам спектакль.
— Настя, ты рада, что работаешь именно в этом театре?
— Да. У меня была история. Студентами мы здесь играли выпускной спектакль «Прошлым летом в Чулимске». У меня ничего не выходило, мастер меня ругал. И у меня долго была такая штука: когда что-то не получалось, я уходила в самоедство, гнобила себя — из-за этого всё получалось ещё хуже. В тот день всё нарастало, как снежный ком. И вот в перерыве я пошла в курилку. В театре была тишина, никто мне не встретился. Я шла и чувствовала, что это здание меня обнимает. Мне стало так тепло и хорошо! Я поняла, что в этом театре буду стареть и умирать. И ещё по молодости, когда что-то не получалось, я бегала к портретику Светланы Петровны Талалаевой. И опять у меня было ощущение, как будто меня обнимают. Мы не были знакомы, Светлана Петровна умерла, когда я была на первом курсе. Но моя любовь к ней ни в одну дверь не впишется. И я понимаю, что чувствовала Усатова, когда говорила, что жалеет, что не совпала во времени с Шукшиным.
— А ведь это здание, которое тебя обнимает, когда в нём пусто и тихо, — когда-то обнимало и её.
— Да. Я верю, что театр живой и у него есть душа. Я не первая, кто это почувствовал, и не последняя. Есть те, кто кто был до меня, те, кто придёт после. А я просто иду по этому коридору...
